 |
| Михаил Иванович Волегов 16.11.1924 - 22.01.1997 |
Ю.В. Соловьёв. Пути неисповедимые.
Документальная повесть.
Отрывок с сайта: https://prostor.ruspole.info/node/1746
... В Бурлу мы приехали на рассвете. Некрасов нас поднял за час до прибытия:
- Засони, вставайте! Уже подъезжаем! И выскочил из купе в коридор. Он был гладко выбрит, одет, дорожная сумка, застёгнутая на все свои "молнии", стояла на полке у самой двери, постель была собрана. Гнисюк проворчал, взглянув на часы:
- Не спится ему... Ещё целый час, - и снова уснул.
Я соскочил с верхней полки, отметив, что за ночь никто к нам так и не поселился, и мы от самого Омска ехали без посторонних, а ведь мест в кассе не было!
Некрасов стоял у окна и всматривался во мглу, но за окном в клубящейся мути лишь пролетали размытые тени деревьев, вагонов, заборов, столбов, станционных построек - и снова белёсая муть без признаков жизни. Некрасов курил, погружённый в свои размышления, и не ответил на моё "с добрым утром", должно быть, не слышал. Так он стоял у окна и курил - и мы с Гнисюком не мешали ему...
- Бурла - подъезжаем, - без интонации сообщила нам проводница и не спеша вышла в тамбур.
Сейчас я увижу такого знакомого мне человека, с которым придётся знакомиться вновь - и вновь узнавать его. Каким оно будет это знакомство? Как он встретит меня? Поймёт ли? И кто я такой вообще для него?..
Когда друг за другом мы соскочили с подножки вагона на насыпь (платформы тут не было и в помине), то оказались в густом, непроглядном тумане, в котором осталось для обозрения лишь по два вагона в каждую сторону нашего поезда, хилый заборчик из тонких жердей у самой железной дороги да одинокая блеющая коза на верёвке. Больше ничего мы не видели.
- Куда мы приехали? - спросил я у проводницы.
- Да вон же встречают вас, - махнула она с площадки вагона, уже отъезжая, скрываясь во мгле.
Действительно из тумана по насыпи к нам поспешали три тени.
- Это они... - вгляделся Некрасов, волнуясь, сняв сумку с плеча.
Две женщины и между ними - пониже их ростом - мужчина, похожий скорей на подростка - тёмный сельповский костюм, рубаха в полоску, на голове старомодная кепочка с пуговкой на макушке, на лоб из-под кепки падает чёлка.
- А и старый же вы, Виктор Платонович! - нараспев протянула дородная, крепкая женщина, подходя и вглядываясь в Некрасова. - Ну, ни за что бы вас не признала!
Я удивился. Откуда она могла бы узнать его, если ни разу в жизни не видела? Но Виктор Платонович не удивился, а вежливо поздоровался с ней и повернулся к Валеге.
Я замер... Так вот он какой - тот самый Валега, которого я пытался представить себе по описанию в книге, с которым так долго боролся, стараясь его приспособить к себе, а он не давался. Бесплотный, он оказался сильнее меня, победил, сам не зная об этом, вообще ни о чём не догадываясь, спокойно живя в алтайской глубинке. Обыкновенный, простой человек, каких тысячи в нашей России. Таких я встречаю на каждом шагу. Похож ли я на него? Внешне - нет. Совсем не похож.
- С приездом..., товарищ комбат.
- Мой дорогой... - Некрасов шагает к нему, обнимает. - С комбатом покончено.
И всё, что я вычитал в книге, что было снято в "Солдатах", вместилось в одном их этом рукопожатии, во взгляде, которым каждый из них поглядел на другого...
Никто не видел их встречу в этом тумане, ни один человек, кроме нас четверых: двух женщин, Гнисюка и меня. (Не помню, снимал ли наш фотокорреспондент эту встречу двух старых друзей, двух бывших фронтовиков, или в этом кромешном тумане фотографировать было бессмысленно?).
Некрасов представил меня, и Валега застенчиво, но серьёзно пожал мою руку:
- Волегов. Михаил Иванович.
Я взглянул на Некрасова: "Да? А в фильме мы его окрестили Антоном..." Но Виктор Платонович то ли не понял немого вопроса, а может, и не заметил ехидного взгляда.
- А это та самая Галя, которая разыскала меня?
- Моя дочь, - спохватился Валега.
- Она, ей спасибо. Свела нас... И тут же заторопился: - Пойдёмте, тут близко...
Он бережно подхватил заграничную сумку Некрасова, пошёл впереди, указывая дорогу.
Мы прожили у Волеговых не те три недели, что были обещаны в повести, а всего лишь несколько дней, но и этого было достаточно, чтобы узнать, полюбить эту дружную, деятельную семью, привязаться душой к этим людям, которые приняли нас, как родных, и все эти дни у них только и было забот, чтобы нас накормить повкусней, хоть как-то развлечь, уложить отдохнуть...
Дом у Михаила Ивановича крепкий, просторный, мастерски сложенный собственными руками, и вся усадьбе его создана им самим - подсобные помещения, мастерская, летняя кухня, большой огород, палисадник с кустами черёмухи, двор со стоящими в нём тремя мотоциклами (один из них - зятя), садик с цветами, с беседкой, где мы на воздухе ели те самые пельмени, которые были обещаны ещё во время войны, вели бесконечные разговоры с хозяевами. И всё было так, как было когда-то загадано. Ну, разве это не счастье? Жена Михаила Ивановича Елена Ананьевна, словоохотливая, приветливая, завораживала нас своими рассказами, закармливала всякой всячиной: салатами, клёцками, рыбой, борщами, грибами, пирогами с капустой, картошкой, опять - бесподобными пельменями, мы объедались и, разомлев, расстегнув на себе всё, что можно, сидели в беседке в цветах, как в раю. Цветы разводила Галина, и Микола Гнисюк, вместо того чтоб фиксировать нашу, не слишком обычную, встречу, делал с Галины фотопортреты, забравшись с нею в цветочные джунгли.
Оказывается, Миша (я как-то сразу перешёл с ним на "ты" и обращался к нему лишь по имени, игнорируя отчество) недавно впервые прочёл "В окопах Сталинграда", а фильма "Солдаты" и вовсе не видел; не знал, что известен не только в Советском Союзе, но даже за рубежом, был страшно смущён и старался в беседах избегать этой темы. Охотно рассказывал о работе, приглашал посетить предприятие, где он трудился, как мы узнали от Елены Ананьевны, токарем.
- "Мастер по дереву", - скромно, но всё же с достоинством поправил её Михаил, и в этой поправке слышались гордость и уважение к любимой профессии.
Я наблюдал за Некрасовым и Валегой, пытался представить их в молодости, на фронте и, кажется, это мне удавалось - они на глазах молодели, вспоминая то далёкое время, друзей, отдельные случаи, которые сохранила их память. "А помнишь?"... "А помните?" - только и слышалось в нашей беседке. Мне было радостно оттого, что Валега нашёлся, вот он сидит напротив меня - реальный, живой, обаятельный человек - и улыбается сдержанной, но счастливой улыбкой, глаза его светятся, видно, как любит он бывшего своего командира, ему даже не столь интересна литературная слава Некрасова, сколь интересен он сам...
Из разговоров мы узнаём, что кроме Галины у Михаила Ивановича и Елены Ананьевны ещё трое взрослых детей: два сына - Борис и Анатолий - и дочь Нина, но все они разъехались кто куда, живут самостоятельной жизнью. Здесь, в родительском доме гостит лишь Галина с ребёнком, а муж её, лётчик, служит в Славгороде, недалеко от Бурлы, и иногда навещает семью.
- А у вас дети есть? - интересуется Елена Ананьевна, обращаясь к Некрасову, и, услышав, что нет, уточняет: - А жена у вас есть?
Узнав, что и жены тоже нет, всплескивает ладонями:
- А як вы живёте? Один?
- Почему? У меня есть друзья. И, подмигнув Михаилу Ивановичу, Некрасов галантно спросил:
- Мадам, вы нам позволите ещё по сто грамм?
- А может быть, хватит? - вмешался Гнисюк из цветов, где он трудился над портретом Галины.
- А ты кто такой? - обернулся Некрасов. - Вот настучу на тебя, чем ты тут занимаешься. Тебя для чего послали сюда? Ты почему не снимаешь нас для истории?
- Ничего интересного, - отозвался Гнисюк, совсем не пугаясь угрозы, и скрылся в цветах.
Некрасов ещё уточнил:
- На нас, ты считаешь, много не заработаешь?
Конечно. Кому вы нужны?
(Гнисюк - парень с юмором. К тому же, монополист. За время нашей поездки он сделал, пожалуй, не менее ста с лишним снимков, но ни одного из них я не только не получил - хотя бы из уважения или за деньги, - но даже не видел, кроме одной групповой фотографии, что напечатана в "Советском экране").
- Вам больше не надо. Елена Ананьевна положила ладонь на плечо захмелевшего мужа.
- Нельзя ему по контузии. Ведь он у нас вовсе не пьёт. Это уж так, ради встречи... А вы, что ж... вы, конечно, вам можно...
А утром, когда я, проснувшись, вышел во двор и, встретив там Елену Ананьевну, поинтересовался, проснулся ли Миша, она указала в угол двора, на летнюю кухню:
- А там он. Рыбу готовит. С утра-то он съездил в хозяйство за рыбой - тут у нас близко, тридцать пять километров всего, - привез, готовит по-своему, пусть...
Оказывается, пока мы все спали, Миша смотался на мотоцикле за рыбой и уже кочегарит на кухне, готовит для нас угощение.
Я заглянул к нему поздороваться. Печка гудела, трещала, и в баке на раскаленной плите кипела вода, а на столе в раскрытом мешке лоснилась боками пелядь и простипома - местная рыба, которую мы ещё ни разу не пробовали, хотя названия слышали неоднократно. Эти названия приводили Некрасова в полный восторг, он повторял их, смакуя и уж, конечно, мечтая попробовать рыбу с таким благозвучным названием, поэтому Миша и не замедлил смотаться в хозяйство.
Но сам он лежал на полу вниз лицом без движения, и я, раза три окликнув его и не получив никакого ответа, перепугался и, выскочив снова во двор, кинулся к Елене Ананьевне, вывешивающей белье на просушку:
- Там Миша лежит, ему плохо!Нехай полежит - отлежится, - вздохнула Елена Ананьевна. -
- Это у него тая всё контузия, с самой войны.
Но мне было всё-таки не по-себе, и я пошёл в палисадник, где на железной кровати под сенью черёмуховых кустов блаженно спал Виктор Платонович, потряс его за плечо. Он долго не понимал, чего я хочу от него, и кто я такой, что не даю ему спать, сквозь сон посылал по привычному адресу. В конце концов, что-то понял, поднялся и направился к кухне, где Миша уже сидел на пороге. Присел рядом с ним - босиком и в трусах, красуясь своими военными шрамами, нежно обнял его за плечо, и они, наклонившись друг к другу, о чём-то вполголоса долго беседовали, не замечая ни Елены Ананьевны, ни меня, ни тем более Гнисюка, который, проснувшись, делал зарядку и умывался. Нас для них в этот час просто не было рядом, нас вообще нигде не было, а было - с в о ё, известное лишь им двоим и недоступное для окружающих...
Такими они и запомнились мне в это тихое, ясное утро - сидящими рядом на низком пороге Валегиной кухни с распахнутой дверью, обнявшимися, освещенными из-за края Земли осторожным, пока ещё, солнцем, - писатель и мастер по дереву, бывшие фронтовики, спасавшие мир от фашизма.
В тот день, когда мы обедали пелядью и простипомой, у самых ворот неслышно остановилась чёрная "Волга". И так зто было для нас неожиданно, что мы замолчали на полуслове, уставившись на входившего через калитку высокого лысого человека в сером костюме. (это был Сапа Дмитрий Иванович)
- И здесь нас достали, - расстроенно проворчал, закуривая, Некрасов. И он не ошибся.
- Наш второй секретарь, - с уважением в голосе пояснил Михаил и поднялся навстречу.
Человек подошёл, поздоровался с хозяином за руку: "Михаилу Ивановичу...", представился нам, присел на табуретку к столу, но от обеда вежливо отказался. Для начала перекинулся несколькими общими фразами с Михаилом о каких-то делах на его предприятии и укоризненно усмехнулся:
- А мы тут живём и не знаем, каких знаменитых гостей Михаил Иванович прячет от нас...
- Да мы не таимся, - смутился вдруг Миша. - У нас всё на виду.
- Не дело, не дело, - продолжал добродушно райкомовец. - Обходите нас. А мы вот хотели пригласить вас на вечер. У нас молодёжь собралась со всего района на пленум - мы просим вас выступить перед ними, рассказать, как наш уважаемый Михаил Иванович в книгу попал, а потом и в кино. Молодым интересно будет послушать вас, Виктор Платонович, и вас тоже, Юрий Васильевич, посмотреть на своего земляка.
- Нет, мы не пойдём, - наотрез отказался Некрасов, как будто испугался чего-то.
Райкомовец принялся уговаривать нас, напирая на то, что люди ему не простят, узнав, что в Бурле, где ни разу ещё не ступала нога ни писателя, ни артиста, гостили у их земляка Михаила Волегова Виктор Платонович и Юрий Васильевич и не повидались с народом, на что, даже как-то сердито, Некрасов ответил, что это уж наша забота, с кем нам встречаться, а с кем не встречаться, что ехали мы сюда не на пленумах выступать, а в гости к Валеге, старому другу, пить водку, трепаться, бездельничать и быть совершенно свободными от каких бы то ни было обязательств, что мы никому ничего не должны и ничем не обязаны, и просьба оставить нас в полном покое.
Райкомовец выслушал, не перебивая Некрасова, и притворно вздохнул:
- Мы сделали большую ошибку: афишу повесили и заказали картину "Солдаты".
А разве наш фильм ещё где-то есть? - оживился Некрасов.
- Он уже в нашем распоряжении, - ответил райкомовец. - Сегодня получили из области.
- Нет, ты слыхал? - обернулся Некрасов ко мне. - Ведь Мишка не видел! Покажем ему?
И он уже был готов расцеловать райкомовского работника, хвалил его за догадливость и расторопность и даже заботу о молодёжи, её воспитании, предлагая ему выпить за это "сто грамм", но тот отказался, сославшись на то, что он на работе.
- Но где вы достали картину? - удивлялся Некрасов. - Прошло столько лет!
- Вы не дооцениваете наших возможностей, - скромно ответил райкомовец.
Всё, в общем, кончилось полным согласием, и только Миша помалкивал, смущённый внезапно свалившимся на него вниманием районного руководства.
Перед вечером в доме Волеговых поднялась суета. Елена Ананьевна гладила Мише рубаху, я брился, а Миша копался в комоде, отыскивая награды, поскольку райкомовец предупредил, что желательно было бы видеть всех нас на встрече с народом в регалиях, но у меня тех регалий, естественно, не было, а у Некрасова если что-то дома и было, то он никогда ничего не носил, тем более, не возил с собою в поездки, поэтому отдуваться и за себя и за нас пришлось Михаилу Ивановичу, и он под насмешливым взглядом Некрасова дрожащими пальцами вкривь и вкось прикалывал к пиджаку перед зеркалом фронтовые медали, а Виктор Платонович сидел на кровати ещё без рубахи и, как всегда в таких случаях, ёрничал:
- Красавец! А эта за что у тебя? Ну, Мишка, а я и не знал, какой ты герой! Когда ж ты это всё получил? Уже после того, как мы с тобой распрощались?
- Конечно, - ответил за Мишу Гнисюк, вставляя очередную кассету в свою фотокамеру. - Разве при вас он мог хоть что-нибудь получить? При вашем таком отношении к правительственным наградам.
- Чего ты ко мне пристаёшь? - отшучивался Некрасов, делая вид, что ужасно рассержен. - Ты кто? КГБ? Участковый? Общественный деятель?
Гнисюк, слава богу, не обижался. Мне кажется, он сам провоцировал Некрасова на подобные разговоры, а Некрасову нравились колкости Гнисюка, он "разряжался", отвечая на выпады, и приставал ко мне с надоевшим вопросом:
- А почему ты не критикуешь меня?
- А почему я должен критиковать вас?
- Потому что все меня критикуют.
И не было жалобы в этих словах - была лишь подначка, желание подшутить над собой, посмеяться над своим положением, тем более, что весёлого в его положении мало, поэтому он и был благодарен юмору Гнисюка, предпочитая его моему утешительному "всё перемелется".
В конце концов, Михаил, доведённый Некрасовым, в досаде сорвал с себя все награды, сунул в карман и вышел из комнаты, а я обернулся к Некрасову, понуро сидящему на кровати:
- Виктор Платонович, зачем вы?..
- Ты прав. Я дерьмо.
Начались философские разговоры, - констатировал Коля Гнисюк, застёгивая репортёрскую сумку.
Вы хоть понимаете, к кому мы приехали? - Некрасов внимательным взглядом уставился на Гнисюка, потом на меня. - Ведь это В а л е г а !
И столько было вложено в это слово "Валега", что как-то само собой становилось понятно, насколько бестактно наше вмешательство в их отношения. Но я успокоиться сразу не мог:
- Тем более не стоило его обижать.
- А я обидел его?
- По-моему, да.
- Пойду извиняться.
А за воротами дежурила чёрная "Волга", и второй секретарь терпеливо прохаживался в ожидании нас около дома. Но мы отпустили машину и в сопровождении бдительного секретаря не спеша направились к Дому культуры, тем паче, что идти до него минут десять, не больше. Елена Ананьевна и Галина с ребёнком шли сзади - принарядившиеся, торжественные, с достоинством отвечая на вежливые приветствия односельчан.
- Я только сейчас..., на минутку..., - заволновался вдруг Миша и быстрым шагом направился через улицу к стеклянному павильону "Минутка" (наверно, всё-таки это был салон "Улыбка")
- Куда ты? - опешил Некрасов, остановившись.
- Подстричься пошёл, - пояснила Елена Ананьевна. - Пойдёмте, он зараз придёт. И женщины, не задерживаясь, двинулись дальше. А мы всё-таки задержались около этой самой "Минутки". "Комбинат бытового обслуживания" - гласила вывеска около входа, в ожидании нашего друга, которому срочно понадобилось постричься, хоть и стричь-то, казалось бы, нечего - он и так был пострижен "под бокс".
У комбината обслуживания стояли две девушки и перед ними двое парней в лётной форме. Некрасов направился к ним.
- Как дела, защитники Родины? Парни пожали плечами, переглянулись:
- Нормально.
- Летаем?
- Летаем.
- Так это вы по ночам нам спать не даёте?
- Да нет, мы курсанты, пока только днём...
- Повоевать-то охота, небось? - подзуживал Виктор Платонович, наслаждаясь смущеньем курсантов.
- Как все, так и мы, по приказу...
- Как служится? Не скучно вам здесь?
- Скучать не дают.
- Вот эти? - Некрасов кивнул на отошедших в сторонку двух девушек, которые издали, перешёптываясь и посмеиваясь, наблюдали за странным субъектом в ковбойке с распахнутым воротом, который так вдруг, ни с того ни с сего, привязался к парням со своими расспросами.
(Потребность в игре сохранилась у Некрасова, как мне кажется, с детства и осталась на всю его жизнь, осталась тоска по театральным подмосткам. Недаром он так любил подчеркнуть своё внешнее сходство с известным итальянским актёром Тото, водил многолетнюю дружбу с Л.Быковым, А.Сусниным, С.Любшиным, В.Заманским, В. Сафоновым - его привлекала актёрская братия, в которой он находил наибольшее понимание).
У Дома культуры (встреча состоялась в кинотеатре "Юность") стояла большая толпа.
- Вот как вас здесь встречают! - подмигнул наш райкомовец.
По мере того, как мы приближались, толпа раздвигалась и, наконец, нам открылась шеренга людей в орденах и медалях, кое-кто был в заношенных кителях, кое-кто опирался на палку. Работник райкома представил нас ожидающим, повёл вдоль шеренги и стал называть одного за другим ветеранов войны, прибавляя при этом, что каждый из них - сталинградец, и каждый с особенным чувством тряс руку Некрасова, а напоследок к нему энергично шагнул из шеренги капитан милиции - тоже весь в орденах и медалях.
- И ты сталинградец? - удивился Некрасов.
- Так точно! - ответствовал тот.
- Ах ты, мой дорогой! Дай-ка я тебя расцелую! - Некрасов так искренне, точно родного, обнял и поцеловал капитана, что я испугался: не переиграл ли он свою роль, но капитан не заподозрил "подтекста" и, покраснев от оказанной чести, заулыбался, не отпуская и всё потряхивал руку Некрасова. Польщён был и работник райкома:
- Наш начальник милиции... - Хотел было что-то добавить, но Виктор Платонович уже отвернулся от капитана, как будто того здесь и не было.
Некрасова обступили и начались бесконечные ветеранские разговоры, расспросы, кто и где воевал, на каких рубежах, в какой части, кто там был командиром, уточнялись подробности, даты, и разговоры могли затянуться надолго, поскольку Некрасов увлёкся, если б не бдительность организатора встречи, который подталкивал нас к парадному входу, зычно покрикивая:
- Товарищи, товарищи, все разговоры вести будем в зале, пожалуйста, не толпитесь, пропустите гостей...
Мы вошли в помещение клуба, нас быстренько оттеснили от публики и усадили рядком на маленькой сцене, за нами привычно взошли ветераны, расселись за нашими спинами, звеня многочисленными медалями. Елена Ананьевна и Галина с ребёнком сидели где-то в зрительном зале, но мы их не видели. Свет в зале был выключен, освещена только сцена. Как на спектакле.
Работник райкома встал за трибуну и громко представил Некрасова и меня. Нам дружно похлопали. Мы поклонились. Райкомовец продолжал:
- В президиуме также присутствует наш земляк Волегов Михаил Иванович, которого мы прекрасно знаем как ветерана войны и передовика производства, и наши земляки-ветераны, участники битвы за Волгоград!
Опять все захлопали, а Некрасов, сжав зубы, что-то пробормотал и повторил уже громче:
- За Сталинград!
Работник райкома не понял и, обернувшись, переспросил:
- Как вы сказали?
- Мы защищали не Волгоград, а Сталинград - путать не надо.
Конечно, конечно,- согласился ведущий, но по лицу его было видно, что ему безразлично, как называть этот город, суть ведь от этого не меняется.
Я незаметно сжал руку Некрасова, призывая к терпению.
- Конечно, мы предоставим главное слово и Виктору Платоновичу, и Юрию Васильевичу, и Михаилу Ивановичу, а сейчас коротенько о нашем международном положении...
Некрасов не выдержал, прыснул, зажав рот ладонью. Докладчик растерянно оглянулся и извинительно повторил:
- Коротенько, буквально два слова.
Я подтолкнул Некрасова локтем, опасаясь скандала, призывая смириться, поскольку вокруг все терпели: и зрители в зале шикали на ребятишек, и ветераны на сцене сидели с напряжёнными лицами, и Миша окаменел в своей кепочке. Я ему шёпотом посоветовал снять, но Миша не слышал и от непривычной зажатости, должно быть, не видел меня, не видел ни трибуны, ни сцены, тем более, тёмного зала - взгляд его был направлен в пустое пространство, прямо перед собой, лицо побледнело, на нём обозначились слабые желваки. Лишь Виктор Платонович ёрзал на стуле, скучая, и я еле смог его удержать, когда он, заметив в тени за кулисой графин и стакан, хотел поднести водички докладчику. К счастью, доклад скоро кончился, и выступающий, пряча листочки в карман, повторил, что Некрасов - виднейший писатель и драматург, лауреат Государственной премии, а Соловьёв... и т.д., а Волегов - передовик района, знатный токарь по дереву, портрет его украшает районную Доску Почёта, он и участник войны, и не только, оказывается, участник войны, а и герой книги Некрасова "В окопах Сталинграда" и кинофильма "Солдаты". Вот каков наш земляк товарищ Волегов - герой войны, труда и художественных произведений!
- Слово предоставляется товарищу Некрасову!
Виктор Платонович вздрогнул от неожиданности и вопросительно посмотрел на меня:
- Я тоже должен делать доклад?
- А как же! Залезли на сцену - теперь отдувайтесь. Только не надо о международном положении.
Он хохотнул и поднялся, однако направился не к трибуне, куда его приглашал работник райкома, а на авансцену, поближе к сидящим в рядах. Вгляделся в темноту зала и обернулся к райкомовскому работнику:
- Я никого там не вижу. Нельзя ли включить в зале свет? Оказалось, что можно, и когда свет включили, Некрасов заговорил непринуждённо, легко, как будто заранее готовился к этому выступлению. Он рассказал, почему и откуда мы здесь появились, как получилось, что Миша Валега (он называл его, как всегда, не Волегов, а как привык называть) стал персонажем его первой повести, пояснил, почему эта встреча лишь только теперь состоялась: война разбросала их в разные стороны, и он ничего не знал о судьбе своего ординарца, поэтому в повести не изменил, как это водится в литературе, его производного от фамилии прозвища в надежде на то, что если Валега остался живой, то когда-нибудь да наткнётся на книгу и отзовётся.
Рассказывал Виктор Платонович спокойно, скрывая волнение, и в такой тишине, что мне было слышно, как где-то в последнем ряду попискивает ребёнок, и мать нежным шёпотом успокаивает его. Я никогда не слышал выступлений Некрасова перед публикой (он был вообще не охотник таких выступлений) и поразился мгновенным контактом, возникшим между ним и зрительным залом, его доверительностью, искренностью и теплотой, уважением к слушающим - и тысячу раз потом пожалел, что как-то не догадался узнать у организаторов этого вечера, нельзя ли у них записать нашу встречу на магнитную плёнку. Держался он на сцене свободно, раскованно (чувствовалось его театральное прошлое) и я, сидя у него за спиной, угадывал выражение его глаз. Когда он закончил, его наградили такими аплодисментами, каким позавидовать могла бы любая сверхпопулярная знаменитость! Многие встали и хлопали стоя. Конечно, не только рассказ его сам по себе произвёл впечатление, но прежде всего - обаяние, которое всегда привлекало к Некрасову самых разных людей, его речевая культура и выразительность интонации, яркая образность, неподражаемый юмор...
А он повернулся и сел на свой крайний стул и только спросил озабоченно:
- Ну, как я трепался?
- Отлично!
- Ты думаешь?
После Некрасова предоставили слово Михаилу Ивановичу. Миша вскочил, зачем-то похлопал себя по карманам, зазвеневшим медалями и затоптался на месте, не зная что делать, как справиться с непривычным волнением.
- Кепку сними, - подсказал я тихонько ему, но он отмахнулся.
На помощь пришёл работник райкома:
- Расскажи молодёжи, как ты воевал!
Ну,... воевал,... было,... - развёл руками Валега. Стянул с головы свою кепку и поклонился. - На том спасибо за внимание.
Смех в зале, аплодисменты.
- Что? Что он сказал? - не расслышал Некрасов и всё теребил меня за рукав.
Я передал ему слово в слово короткое выступление Миши, после чего мне пришлось успокаивать развеселившегося Некрасова, который чуть не падал со стула от смеха и повторял:
- Ну, Мишка! Ну, Мишка! - И добавлял ещё кое-что от избытка эмоций, слава богу, не слышное в зале.
Пришла моя очередь выступать. Не помню, что я там говорил, но суть моего выступления сводилась к тому, что если бы было возможно ещё раз сыграть Валегу в кино, то я бы, наверное, узнав его в жизни, сыграл бы значительно лучше, точнее. Или вообще не смог бы сыграть.
Некрасов вскочил, поднял с места Михаила Ивановича и попросил нас обняться. И мы обнялись на глазах всего зала.
Некрасов был счастлив в тот вечер в Бурле, в тесном клубе, где он правил бал, как Булгаковский Воланд. Мы с Мишей, должно быть, казались ему его порождением, дьявольской смесью реальности с вымыслом, частью его беспокойной души, воплощённой во мне, в Михаиле Ивановиче и ещё в ком-то третьем, кто тут же незримо стоял между нами и назывался ВАЛЕГОЙ ...
- А может быть, мы начнём смотреть фильм? - обратился Некрасов к ведущему.
Зал дружно его поддержал. Нас усадили в первом ряду, согнав с него ребятишек, которые тут же устроились на полу, касаясь лопатками наших коленей.
 |
| Афиша фильма "Солдаты" |
Во время просмотра я видел, как Виктор Платонович вместо того чтоб смотреть на экран ревниво следил за выражением лица Михаила - ведь Миша смотрел фильм "Солдаты" впервые, поэтому важно было узнать его впечатления от картины. Но Михаил смотрел сдержанно, не проявляя эмоций, и только когда фильм закончился, он на вопрос Некрасова, как ему понравился фильм, лишь серьёзно кивнул:
- Всё нормально.
- И только-то? Нет, ты слыхал? - Некрасов в недоумении посмотрел на меня. - Вся заграница считает наш фильм гениальным, а для него это только нормально!
- Нормально, - ещё раз сказал Михаил и натянул свою кепку.
- Ну, ставь нам тогда по сто грамм за то, что мы тебя прославляем.
- Опять по сто грамм! - вмешался Гнисюк.
- А ты кто такой? Ты почему не снимал нас на сцене? - тут же накинулся Некрасов на Гнисюка.
- А чего интересного?
- Зачем ты приехал сюда?
- Послали - приехал.
И началась, как всегда, шутливая "перепалка" Некрасова с Гнисюком. Но Виктор Платонович зря придирался к нашему фотокорреспонденту: Микола снимал нас из зала - и даже со вспышкой, чего Виктор Платонович не мог не заметить, но просто ему не терпелось подначить Миколу.
Работник райкома поздравил нас, как он выразился, с "проницательным" фильмом, он тоже впервые видел его, и сразу предупредил, что завтра в двенадцать часов он заедет за нами, и мы совершим небольшую прогулку на озеро, там отдохнём, искупаемся, пообедаем и т.д.
После сеанса люди не расходились, нас вновь окружили и выражали свои благодарные чувства - особенно ветераны, и через малое время все уже были на равных: и партаппаратчики, и сельсоветчики, и колхозные председатели, и рядовые колхозники, и мы трое грешных виновников торжества. Заискрились цигарки, потянуло табачным дымком, и начались разговоры - степенные, неторопливые, - вспоминались какие-то случаи из военной поры, на охоте, рыбалке, шла речь о заготовке кормов, о том и о сём - я не помню, но всё о том же житейском, насущном - и так было чисто, легко на душе и так не хотелось нам вспоминать о ненужных, искусственных сложностях жизни, о всяких излишне навязанных свыше условиях, о мелкой, пустой суете, которая унижает и обесценивает наше существование.
Мы шли по Бурле, переполненные впечатлениями от множества встреч и знакомств, блаженно размякшие от вливавшегося в душу покоя, над нами горели невиданно яркие звёзды и расстилалась степная просторная тишина - и откуда-то доносилась до нашего слуха девичья далёкая песня.
- Прасковьина Алёнка поёт, - улыбнулась Елена Ананьевна. - Замуж девка готовится.
И показалось на миг, что ниоткуда мы сюда не приехали, что здесь вдалеке от больших городов и бушующих в мире страстей, среди этой 9 степи мы и жили всегда, и нас окружают родные и близкие люди...
Назавтра, как было условлено, за нами заехал сотрудник райкома.
- Ещё не обедали? Обед будет в поле. А по пути завернули к райкому:
- Заедем к нашему первому.
- Пуркуа? - удивился Некрасов.
Ему объяснили, что первый вчера не смог быть на встрече, но он хотел бы познакомиться с нами, что человек он хороший и обижать его нежелательно.
Что было делать? Я стал уговаривать Некрасова не артачиться и, если уж нас приглашают, то надо зайти, иначе нас здесь не поймут и, к слову сказать, Мишу здесь уважают, так что давайте не будем ставить его в неловкое положение.
- Ни в кое случае! - испугался Некрасов.
И надо отдать ему должное, вёл он себя на приёме у первого безукоризненно. Войдя в кабинет, непринуждённо представился, представил меня, а с Михаилом Ивановичем секретарь поздоровался как со старым знакомым, о чём-то спросил его приглушённо, и Михаил так же тихо ответил. Был секретарь слегка полноват, слегка лысоват, лет пятидесяти, в лёгкой рубашке с короткими рукавами, без галстука, (Бондаренко Николай Артёмович?), чем и расположил к себе, как я думаю, привередливого Некрасова.
Никакой в этой встрече не было церемонности или натянутости, встретили нас по-провинциальному просто, и видно было, что первый и в самом деле был искренне рад познакомиться с нами.
Некрасов вместе со стулом придвинулся к первому, взял его за руку около локтя, участливо полюбопытствовал, ради чего тот совсем не жалеет себя, хотя нам известно, что он сердечник, трудится в выходной, в воскресенье, призвал его плюнуть на всё и поехать с нами на озеро, нам обещают там...
Он заговорщицки подмигнул приставленному к нам второму секретарю:
Там искупаемся, поболтаем... Ну, как?
- Да вот, - указал озабоченно первый на пачку листов, исписанных ровным разборчивым почерком, - на днях у нас собираются комсомольцы, просили меня выступить перед ними. Надо успеть подготовиться.
- Пусть бы сами разбирались со своими делами! Не надоело вам нянчиться с ними?
- Обязаны.
- Жаль. А то бы поехали вместе на озеро. Вы там бывали когда-нибудь? Говорят, что там очень красиво.
- Хорошее место, - подтвердил секретарь. - Желаю приятного отдыха.
Затем он спросил, как нас здесь принимают, довольны ли мы, что ещё нас интересует в его районе, не нужно ли чего-нибудь нам, и вручил заготовленные заранее, подписанные им Почётные грамоты "За тёплую творческую встречу с кинозрителями с. Бурла Алтайского края" с печатью райкома. Некрасов чуть было не отказался от грамоты, но я успел вовремя перехватить обе наши награды:
- У меня они будут целее.
Он понял и, снисходительно усмехнувшись, выразил первому благодарность за награждение, после чего мы откланялись.
И что за манера такая - бумажки дарить, - ворчал, пожимая плечами, Некрасов, усаживаясь в машину.
- Какая вам разница? - возражал я ему. - Главное - от чистого сердца.
- Ты думаешь?
- Не сомневаюсь.
День был солнечный, жаркий, и мы с удовольствием искупались в большом чистом озере. Здесь тоже не обошлось без шуток Некрасова - взял и спрятал, пока я купался, мои новые модные туфли, и я вместе с Мишей, который включился в мои безуспешные поиски, кружил по кустам в то время как Виктор Платонович, стоя по пояс в воде и поглаживая свои старые шрамы, сочувственно спрашивал:
- А помнишь ли ты, где их оставил? А может, их смыло волной? А может, вообще ты приехал без башмаков?
- Ну и шутки у вас..., как у боцмана, - тут же откликнулся Коля Гнисюк, занимаясь своей фотокамерой.
- Нет, вы скажите, что я остроумный, - выклянчивал Виктор Платонович. - Я - остроумный?
Я сдался:
- Ещё бы!
- Тогда получай свои башмаки. А в сторонке, в берёзовой роще уже наблюдалась бурная деятельность. Мы видели, как подъехал "козёл", и трое каких-то мужчин стали вытаскивать из машины пакеты и свёртки, картонные ящики, газовые баллоны, а на костре уже что-то варилось, там ловко орудовал повар в белой, как водится, куртке и колпаке.
- Пойдёмте посмотрим, - встрепенулся Некрасов, натягивая рубаху и брюки, - что там у них происходит.
А там всё кипело, бурлило, румянились шашлыки, в тени от деревьев лежали рядами бутылки, а на расстеленной скатерти, расставлялись фужеры и стопки, раскладывались вилки, ножи, на пне крупно резали хлеб, огурцы, помидоры, вскрывали консервные банки с лососем, тушёнкой и ветчиной, снимали с костра бак с варёной картошкой - и дух предстоящего пиршества оттеснял первозданные запахи разомлевшей природы.
- Ты посмотри, что они делают! - воскликнул Некрасов, схватив меня за руку. - Ты что-нибудь подобное видел?
Подобного я, признаться, не видел. Какой-то мужик, попросив любопытных чуток отойти, взял баллон из-под газа, поднёс его к складу бутылок, слегка наклонил, что-то там отвернул, и направил к бутылкам струю белой пены.
- А для чего это? - не понял я сразу.
- Слегка охладить, - пояснил мне работник райкома.
- Микола, снимай! - крикнул Виктор Платонович, и Гнисюк, подчинившись вниманию окружающих, защёлкал затвором своего аппарата,снимая процесс охлаждения водки.
Бутылки мгновенно покрылись белёсым налётом, как будто их вынули из холодильника. Виктор Платонович был в полном восторге и радовался, как ребёнок, видя подобное применение достижений науки и техники, как он сказал, "в мирных целях".
.jpeg) |
| Процесс охлаждения бутылок |
И через очень короткое время всем уже было весело, снова пошли разговоры о том и о сём, о нынешнем урожае и о готовности колхозов к уборке, а работник райкома всё старался нас рассмешить анекдотами, которых он знал великое множество. Чуть позже я выразил своё восхищение свежестью местного воздуха, и второй секретарь рассмеялся:
- А это ещё один анекдот. Вы правы, воздух у нас теперь чистый. А вот приехали б вы сюда лет пятнадцать назад! Что здесь творилось! Мы в баню уже не ходили - не было смысла, постель вся как в саже, а с неба - поверите? - и ночью и днём чернозёмом нас посыпало. - И пояснил: - Целину-то вспахали, вот ветром и выдувало культурную почву. Весь плодородный слой унесло за три года! Вы знаете, какие ветры у нас! Ого-го! Дышать было нечем! Теперь хорошо. Небушко ясное, а воздух - вы правы - такой, что им, как у нас говорится, можно быть сытым...
Рассказывал он весело, с хохотком, но в голосе его всё же слышалась горечь. - Однако давайте закусим, чем бог нам послал. За ваше здоровье!
В таком легкомысленном духе мы продолжали "культурный" наш отдых. Над нами сквозь зелень берёз просвечивало синее небо, в траве полулежали обыкновенные люди - без званий, без должностей, без положений - и вёлся на равных неторопливый простой разговор, и там же Никола Гнисюк наконец-то сфотографировал нас троих - Валегу, Некрасова и меня, - расслабленных, безмятежных, объединённых судьбой...
 |
| Соловьёв Ю.В., Сапа Д.И., Некрасов В. П., Волегов М. И. |
Комментариев нет:
Отправить комментарий